Голландско-фламандские образы цветов и плодов в русской живописи  XVIII века: от науки и эмблематики к эстетизации образа

УДК 75.043

DOI 10.37953/2079-0341-2021-1-1

Голландско-фламандские образы цветов и плодов в русской живописи XVIII века: от науки и эмблематики к эстетизации образа

Татьяна А. Захарова
Факультет гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Москва, Россия, tazakharova@edu.hse.ru

Аннотация. Путь русского натюрморта с цветами и плодами начинается в XVIII веке, когда русская художественная культура начинает более тесно взаимодействовать с западноевропейской, и в частности, культурой Нидерландов. Сквозь призму голландско-фламандских заимствований прослеживается эволюция русского цветочно-плодового натюрморта на протяжении всего столетия. Главные акценты сделаны на предметных мотивах, входивших в состав натюрмортных композиций и их семантике. В произведениях с цветами и плодами прослеживается преемственность голландской эмблематической культуре. Во многом это происходит благодаря изданному по инициативе Петра I иконологическому справочнику «Символы и Эмблематы».
Ключевые слова: натюрморт с цветами и плодами, русская живопись XVIII века, голландский натюрморт XVII века, эмблемы, интерпретация

Для цитирования: Захарова Т.А. Голландско-фламандские образы цветов и плодов в русской живописи  XVIII века: от науки и эмблематики к эстетизации образа // Academia. 2021. № 1. C. 00–00. DOI: 10.37953-2079-0341-2021-1-1-

Dutch-Flemish motifs of flowers and fruit in the 18th Century Russian Painting: From Science and Emblems to the Image Aestheticization

Tatiana A. Zakharova

Faculty of Humanities National Research University “High School of Economics”, Moscow, Russia, tazakharova@edu.hse.ru

Abstract. The path of Russian fruit and flower still life began in the 18th century, when Russian state was closer to European countries, especially with the Netherlands. In this article the evolution of Russian fruit and flower still life of the 18th century is traced through the prism of Dutch-Flemish inheritance. The major focus is made on the objective motifs of the still life and its semantics. Last one shows succession of Dutch emblem culture which appeared in Russia due to creation of “Symbola et Emblemata” due to enlightening activity of Peter I.

Keywords: fruit and flower still life, 17th century Russian painting, Dutch 17th century still life, emblems, interpretation

For citation: Zakharova, T.A. (2020),Dutch-Flemish motifs of flowers and fruit in the 18th Century Russian Painting: From Science and Emblems to the Image Aestheticization”, Academia, 2021, no 1, pp. 00–00. DOI: 10.37953-2079-0341-2021-1-1-

XVIII век – время появления новых жанров в русской живописи. Иерархия жанров становится все более разнообразной, возрастает интерес к портрету, пейзажу и натюрморту. Последний, подражая европейской модели, подразделялся на натюрморты «обманки», представлявшие предметы интеллектуальных занятий, и изображения цветов и плодов.

Сложение жанра «цветов и плодов» в России происходило под влиянием голландско-фламандской ботанической культуры, знания о которой передавались с помощью гравюр, справочников и ботанических иллюстраций. Значительный интерес в этой связи представляют естественнонаучные ботанические акварели Марии Сибиллы Мериан (1647–1717), на которых изображены растения и их спутники, насекомые. Работы голландской художницы были привезены в Россию в начале XVIII века и представляли собой «две книги больших …, в которых вложены пергаминовые листы, на которых малевано самым добрым мастерством живописным всякие цветы, также бабочки, мушки, и прочие всякие животные». Они были куплены лейб-медиком императора Петра I Р. Арескиным у Георга Гзеля – швейцарского художника, мужа дочери Марии Сибиллы Мериан [Копанева 2012, с. 3].  Кроме того, в Россию поступали гравюры из ботанических увражей, также ставшие частью коллекции Петра I. В частности, это изображения ботанического сада, основанного при Лейденском университете, привезенные в Санкт-Петербург голландскими граверами А. Шхонебеком и П. Пикартом [Андросов 1996, с. 25, 42].  Гравюры, подробно иллюстрирующие детали устройства голландского «hortus botanicus», стали источником для создания в северной столице собственного ботанического сада или «Аптекарского огорода». В оранжереях петровского ботанического сада работали приглашенные иностранцы и русские ученые ботаники, которые выращивали не только растения, характерные для европейского климата, но и экзотические цветы и плоды, произрастающие в Азии и Африке. Приехавший в 1726 году в Россию французский путешественник Обри де ла Моттрэ отметил: «Ананасы растут здесь до созревания, их снимают и подают прямо на стол» [Арнаутова 2015, с. 26].

Ил.1. Таблица с классификацией цветов и плодов из сборника Петра I  «Символы и Эмблемата» 1705 года.

Вероятно, помимо ученых-ботаников, Аптекарский огород был пристанищем художников, которые не только «документировали» растения для научных целей, но также писали натюрморты с натуры.

Еще одним источником, повлиявшим на становление жанра «цветов и плодов» в России, становится взаимодействие с живописными работами голландских  и фламандских мастеров. Эта возможность, в частности, появилась у русских живописцев благодаря приобретению Екатериной II в 1764 году коллекции живописи И.Э. Гоцковского [Вилинбахов 1993, с. 21]. В Эрмитаже хранились натюрморты,  зафиксированные в первом каталоге Иоганна Эрнста фон Миниха на французском языке [1].

Приезд иностранных мастеров, таких как Генрих фон дер Минт (ум.1775 году), выполнявших императорские заказы и преподававших в Академии художеств, стал важным этапом в усвоении голландско-фламандской натюрмортной традиции русскими художниками.

Русский цветочно-плодовый натюрморт воспринял не только предметные мотивы, присущие голландско-фламандской жанровой традиции, но и их смысловую составляющую. Семантические значения цветов и плодов можно было расшифровать с помощью особой справочной литературы – эмблематических сборников.

Фокусируясь на семантической стороне жанра цветочно-подового натюрморта в ранний период его развития, мы поставили своей целью сопоставить ряд эмблем из русского сборника и некоторых зарубежных справочников, сопоставить смысловые значения изображений, в которых используются флоральные мотивы, а также проследить их трансформацию.

Главными критериями при выборе эмблематических сборников для трактовки цветочно-плодовых композиций стала их распространённость в европейской среде. Наиболее известными и часто переиздаваемыми в XVII веке являлись работы голландцев Я. Катса, И. Камерария Младшего, О. ван Вина, выходившие на разных языках[2]. Все они  представляли собой иллюстрированные справочники, где каждая картинка с предметом или сценкой сопровождалась девизом «motto» и расшифровкой «subscriptio» в виде афоризма, пословицы, стихотворения или изречения.

Так, в сборнике  И. Камерария можно увидеть отдельную эмблему с растением, а у Я. Катса и О. ван Вина цветок или плод может быть включен в сценки с различными персонажами и аллегорическими фигурами. Для сборника О. ван Вина – Любовной Эмблематы – изображения растений и деревьев оказались наиболее актуальны. Книга  включает эмблемы в значении Любви Небесной, олицетворявшей любовь к Богу, и Любви Земной, олицетворявшей земные чувства, возникающие между людьми. Эта тематика была весьма распространена в Голландии  и Фландрии.  

Ил. 2. А.И. Бельский. Цветы, фрукты и попугай.  Холст, масло, 99х208, 1754.
Инв.Ж-4925, Государственный Русский музей.

В России авторами первого эмблематического сборника (1705) являлись Я. Тессинг и И. Копиевский, взявшие за основу справочник Д. де ла Фэя, включавший эмблемы из наиболее популярных голландских и фламандских аналогов[3]. Цветам и плодам в нем значительное место. Ряд цветочных эмблем, включенных в петровскую эмблемату, заимствованы из «любовного сборника» О. ван Вина. Показательный пример – эмблема с растениями гелиотропами, к которым относится подсолнух. В фламандской эмблемате ему присвоено мотто «Следую твоему направлению», а  в справочнике Петра I – «Я ему последовать везде буду», «Око зрит мое на Солнце»[4].

 В связи с этим можно говорить не только о восприятии русскими художниками определенного предметного ряда, но и эмблематического значения определенных мотивов, в том числе растительных. Стоит отметить, что сравнительная интерпретация эмблем русского источника с европейскими аналогами усложнена тем, что в нем отсутствует расшифровка девиза – «subscriptio». В связи с этим, один и тот же мотив может предполагать сразу несколько трактовок. Тем не менее, многие эмблемы напрямую заимствованы из голландско-фламандских сборников, что значительно упрощает их расшифровку.

Цветочные и плодовые эмблемы в «Символах и Эмблемата» Петра I выступают в трех основных значениях – светском, религиозном и моралите. Условно в петровском сборнике можно выделить несколько крупных групп растений (см. табл.): 1) подсолнух   в значении Небесной или Земной Любви/Преданности Царю; 2) роза, символизирующая чистоту души, любовь к Богу или обозначающая бренность плоти; 3) лилия с аналогичной розы значением; 4) тюльпан в значении Любви Небесной и «vanitas»; 5) пшеница/колосья/стог – «vanitas» 6) и 7) виноград, отражающий символику моралите и «vanitas». Некоторые растения и плоды   представлены лишь единожды, например, дыня, гранат  или ананас[5]. Для интерпретации важны детали изображения – раскрывшийся ли бутон, изображены растения в паре или в букете, взаимодействуют ли с ними персонажи, что часто влияет на смысл изображения. 

Трудность изучения русского натюрморта XVIII века заключается в том, что цветочно-плодовых композиций в живописи этого периода сохранилось крайне мало, причем большинство из них представляют собой декоративные произведения – панно и десюдепорты. Рассмотрим некоторые из них и попробуем проследить этапы интерпретации изображения, основываясь на «Символах и Эмблематах», а также проследить их предметную составляющую.

Одно из таких декоративных изображений – десюдепорт, созданный для Екатерининского дворца в 1754 году художником А.И. Бельским – «Цветы, фрукты и попугай». 

С одной стороны, цветы и плоды в произведении А.И. Бельского не передают эмблематический смысл. Картина  с большей вероятностью выполняет декоративную функцию. Вместе с тем, собранные художником мотивы позволяют выявить  в изображении схему «натюрморта-банкета»: стол с изображением цветов и различных яств. Подобный тип изображений можно встретить как в голландском, так и во фламандском натюрморте XVII века.

Композиция десюдепорта вписана в овал неправильной формы. Мастер изображает часть накрытого синей драпировкой стола, на котором располагается ваза с цветами. Со  стола свисает гравюра, на которой можно рассмотреть фигурки пути. Художник пишет блюдо с фруктами – апельсинами, виноградом и арбузом, а рядом с ним, на краю стола, восседает красный попугай. Изображение не рассчитано на близкое рассмотрение, поэтому у художника не было цели детальной передачи флоры. Тем не менее, в букете можно различить красные и розовые крупные цветки пионов, белую розу, красные тюльпаны и желтые анемоны.

Ил.3. Я.Д. де Хеем. Натюрморт с попугаями. Холст, масло, 150.5х116.2, около 1650.
Инв. Nr. GG-612, Венская академия изобразительных искусств.

А.И. Бельский занимался созданием декораций для театра и балета, а также работал над оформлением интерьеров, в частности Императорской Академии художеств и впоследствии был «назначенным» в академики[6]. При создании своих работ художник часто обращался к каким-либо картинам или гравюрам, привезенными из-за границы, например, панно из Московского университета было «скопировано» с работы неизвестного фламандского мастера[7]. Вероятно, десюдепорт «Цветы, фрукты и попугай» был написан по мотивам натюрмортов голландских и фламандских мастеров, увиденных А.И. Бельским в Эрмитаже. По своему характеру это произведение напоминает пышные натюрморты Яна Давидса де Хема, например «Натюрморт с попугаем».

Эмблематическая трактовка десюдепорта русского художника очень близка символическим значениям цветочно-плодовых композиций, распространенных в Нидерландах с XVII века. Цветы, изображенные на панно – тюльпаны, пионы, розы и анемоны – в совокупности могут трактоваться как символ бренности плоти или краткого наслаждения.  Этот смысл сохраняется в «Эмблемата» Петра I, где встречается эмблема с тюльпаном  «Без цветения своего ничтожен бы был»[8], или в эмблеме с розой  «Не на многие дни красота»[9].  В этих эмблемах изложена сама суть быстротечности жизни цветка. Они перекликаются с голландскими эмблемами, например в труде Я. Катса «Ogni fiore al fin perde l`odore» – «В конце каждый цветок теряет свой аромат», субскрипцио которой гласит: «Видишь эту розу, которую я показываю тебе, еще сегодня она была прекрасна, еще сегодня она была свежа, как твой букетик цветов: и посмотри! В одно мгновение она потеряла красоту своего цветения. Увы! Ее сияние померкло; Ах! Красота есть не более, чем обман»[10].  Подобные мотивы отсылают к теме ванитас и изречению из Писания: «Вся плоть – трава…»[11].

Попугай в этом десюдепорте – символ  роскоши. В религиозных картинах Средневековья и эпохи Возрождения попугай, как правило, ассоциировался с образом Богоматери [Пчелов 2016, с. 98].  Попугаи часто встречаются в натюрмортах и жанровых картинах Голландии и Фландрии, где являются метафорами богатства и изобилия, счастливой жизни в «золотой клетке». Это значение есть в книге Я. Катса «Amissa Libertate Laetior» – «Он счастливее, когда свобода утеряна» или Д. Хенсиуса «Perch’io stesso mi strinsi» – «Для этого я заточил себя»[12].  Хотя в петровском справочнике попугай в клетке означает совершенно противоположное – «Нет ничего лучше свободы»[13].

Еще один образец декоративного натюрморта – панно неизвестного художника второй половины XVIII  века.  В букет собраны все те же цветы – пионы, тюльпаны, а также белые соцветия табака. Важное место в композиции панно занимают фигурки животных: обезьянка лапками удерживает белого петуха. Этот союз заставляет задуматься о скрытом значении «героев» картины.

Петух и обезьяна – популярные персонажи, которые наделялись в искусстве символическими значениями. Обезьяны часто появлялись в голландских и фламандских натюрмортах XVII века, а также в жанровых картинах таких художников, как Давид Тенирс Младший[14], Клара Петерс[15], Франс Снейдерс и др. В их работах обезьяна вполне могла отождествляться с человеком, выступая символом человеческих страстей, пороков и греха.  В книге «Эмблемата» Петра I встречаются эмблемы с изображением обезьян. Одна из них, где обезьяна обнимает своего детеныша, сопровождается девизом «Слепая родительская любовь»[16]. Петух также встречается в эмблематике и связывается с любовной тематикой: «Любовь пройдет, как петух запоет»[17], «Любовь не любит товарища»[18].

Возможно, подобное сочетание было почерпнуто из фольклора, из поговорок и басен. Обезьяна традиционно обозначала нечто отрицательное, например, у Ч. Рипы – это атрибут, несущий греховность, непристойность[19], а петух, напротив – бдительность[20]. Кроме того, участие животных в натюрморте могло быть связано с символикой стихий или времен года. Не исключено также, что речь идет о символах восточного календарного года.  С другой стороны, обезьяна могла быть знаком подражания природе в искусстве. Заключенном в выражении, сформулированном еще в эпоху античности – «Ars simia naturae», то есть «Искусство – обезьяна природы».

Декоративное панно, где цветочный натюрморт сочетается с изображением животных наводит на размышления не только об эстетическом, но и о дидактическом значении произведения, благодаря прослеженной связи живописных и литературных образов. Это отсылает к концепции «ut picturа poesis» [Lee 1967], получившей распространение в теории искусства в XVII – XVIII веках.

Ил. 4. Неизвестный художник. Ваза с цветами и колосьями на фоне пейзажа,
слева – сидящая женщина с бубном. Холст, масло, 49х95, середина XVIII века.
Инв. ЭРЖ–1987, Государственный Русский музей.

Парные картины середины XVIII века – «Ваза с цветами и колосьями на фоне пейзажа, слева – сидящая женщина с бубном» и «Ваза с цветами и колосьями, справа – фигуры двух нищих» из Государственного Русского музея представляют собой цветочный натюрморт с включением в композицию дополнительных нарративных элементов. В вазах помещены традиционные для голландско-фламандского натюрморта растения и плоды – белые и красные тюльпаны, розы, виноград, колосья. Помимо них художник пишет «местные» цветы – разновидности ромашек и васильки, а также прижившуюся в русском климате белую мальву. Интересно, что вазы с цветами помещены на фоне пейзажа с фигурками героев – девушки с бубном и двух нищих. Их присутствие наталкивают на скрытый смысл изображения.  По нашему мнению, он связан с тематикой «vanitas». В этом случае фигурки героев перекликаются с цветами, как и они, символизируя краткость земной жизни, напоминая о бренности бытия и дальнейшем перерождении души на небесах. Тем не менее, эмблемы с подобными персонажами не входят в петровский справочник.

В «Эбмлемате» Петра I есть несколько изображений вазы с цветами. В большинстве случаев эмблема такого рода символизирует рог изобилия. Так, в эмблемах с девизом «Богатство мое в великодушии моем»[21], «Только Отечество одно мне слюбилось»[22] и «Богатство и изобилие»[23] отражается тема моралите, которая в русском сборнике встречается намного чаще, нежели символика «vanitas».

Рассмотрим еще одну живописную работу, исполненную в конце XVIII века, – гуашь великой княгини Марии Федоровны «Цветы». Она явно связана с традицией голландско-фламандского натюрморта и по набору предметных мотивов, и по их возможной интерпретации. Точная дата создания картины – 18 апреля 1787 года, наводит на вопрос – писался ли натюрморт с натуры или является копией с неизвестной картины. Это единственный сохранившийся натюрморт из кабинета Павловского дворца, «писанный сухими красками» [Елкина 2017, с. 24].  Перед нами – букет, помещенный в хрустальную вазу, состоящий из белых, розовых и алых роз, тюльпанов, ярко-красной лилии и насыщенного фиолетового ириса, веточки жасмина и вставок из маленьких неброских трав, колосьев, бархатцев и колокольчиков. Цветочная композиция Марии Федоровны могла быть создана под впечатлением от натюрмортов, находящихся в Зимнем дворце (в частности,  «Цветы» Яна ван Хейсума[24]  или «Цветы в вазе» Яна Давидса де Хеема[25]). Содержание букета во всех трех приведенных случаях практически идентично и представляет собой цветочную «схему», которую можно обнаружить в целом ряде голландско-фламандских натюрмортов. В частности, рассматриваемый натюрморт перекликается с работой лейденского живописца Йоханнеса Ханнота, с розовой и белой розами по центру, в окружении тюльпанов, со вставками бархатцев и колокольчиков[26].

В Голландии и Фландрии натюрморт, созданный русской великой княгиней, трактовался бы двояко. Первое значение очевидно – «vanitas». Второе – Любовь Небесная, так как композиция в основном состоит  из цветов гелиотропов (подсолнух, календула, бархатцы, тюльпан), нуждающихся в солнечном свете, как человек нуждается в свете Божественном.

Справочник Отто ван Вина содержит эмблему «Quo pergis eodem vergo» – «Глаз мой к Солнцу обращен» в значении души, следующей за Господом.[27] В петровском эмблематическом справочнике также можно встретить отсылки к растениям гелиотропам – «Я бессилен, когда солнца нет»[28],   – «Небытие смерть моя есть»[29]. Другие основные цветы – ирис, розы и лилия – символы добродетели и чистоты души: «Белость ее не помазана златом»[30] или  «Прекрасно и чисто»[31]. Колосья, включенные в натюрморт, означают эмблему «Spes altera vitae» у французского писателя Клода Парадена (ок. 1510–1573) – «Надежда на другую жизнь» после воскресения души [Звездина 1997, с.76].  В петровской «Эмблемате» также можно столкнуться с подобным значением, но ему соответствует изображение растения, роняющего семена[32]. Композицию довершают символы бренности – жуки, бабочки, мухи.

Работа В.М. Ильина «Цветы и фрукты» 1801 года[33] является завершающим примером цветочного натюрморта XVIII века в настоящей статье. Мастер следует академическим традициям жанра, которые складывались благодаря основанию в Академии художеств класса живописи «цветов и плодов с насекомыми» [Болотина 1989, с. 87]. Главный признак родства между русским и голландско-фламандским цветочно-плодовым натюрмортом в данном случае относится к композиции, представляющей «упорядоченную хаотичность» предметов. Так, работы художников Йоханнеса и Амброзиуса Босхарта[34] выглядят, с одной стороны, как хаотичное собрание разнообразных цветов и плодов, с другой, – отличаются строгой упорядоченностью, как и в работе Ильина. В корзину русский живописец помещает тюльпан, георгин, бархатцы, розы белые, ирис, гвоздику, колокольчик. А также плоды, которые произрастают в России – землянику, яблоки, виноград, вишню, желуди. Насекомые – бабочки, стрекоза, как обязательные элементы голландско-фламандского натюрморта символизируют переход человеческой души в мир Божественный. Композиция соединяет мотивы, характерные для голландских натюрмортов и местные растения и плоды, что придает ей смысловую неоднозначность. Здесь трудно говорить о скрытом смысле композиции, но с большей вероятностью создатель был знаком с эмблематической стороной натюрморта, хотя и ориентировался на эстетические закономерности его восприятия.

Таким образом, начало истории жанра «цветов и плодов» началась в русском искусстве XVIII века во многом определялась воздействием голландско-фламандской натюрмортной традиции. Адаптация голландского художественного наследия осуществлялась благодаря знакомству русских художников с картинами, привезенными из Голландии и Фландрии. Кроме того, генезис жанра был связана с расцветом эмблематической культуры в России. Эмблематические сборники наложили отпечаток на семантику образов растений и плодов. При этом, если символика цветочно-плодовых эмблем в зарубежных справочниках ориентирована больше на тему Любви Небесной, то смысл эмблем, представленных в «Эмблемате» Петра I, вращается вокруг моралите и Любви Земной. Возможно, вектор этих значений был предопределен светским характером издания и желанием Петра I внедрить новый, «европейский» образ мышления и новые культурные нормативы в русскую среду.

Список иллюстраций

Ил.1. Таблица с классификацией цветов и плодов из сборника Петра I «Символы и Эмблемата» 1705 года.

Ил. 2. А.И. Бельский. Цветы, фрукты и попугай.  Холст, масло, 99х208, 1754. Инв.Ж-4925, Государственный Русский музей. Фото с сайта https://www.booksite.ru/localtxt/nat/urm/ort/rus/sky/2.htm

Ил.3. Я.Д. де Хеем. Натюрморт с попугаями. Холст, масло, 150.5х116.2, около 1650. Инв. Nr. GG-612, Венская академия изобразительных искусств. Фото с сайта http://www.akademiegalerie.at/de/Sammlung/Virtuelle%20Galerie/Bildinfo/?image_name=80&active_image=109&GALLERY_ORDER=52,40,90,49,66,101,19,96,29,85,111,103,8,10,73,13,5,108,82,106,55,100,56,46,63,7,28,93,22,69,2,105,110,12,67,112,41,87,53,59,81,27,89,97,61,83,18,104,62,11,109,51,33,39,35,113,70,30,77,3,24,65,26,74,14,99,95,102,34,64,57,9,68,58,1,31,23,88,94,107,75,37,78,86,32,6,15,48,76,45,17,42,16,91,20,79,43,54,44,25,36,47,84,50,60,92,38,71,21,80,4,98,72&opener=http://www.akademiegalerie.at/de/Sammlung/Virtuelle%20Galerie/&mode=28&ART_Name=0&ARTIST_Name=&GENRE_Name=&final=

Ил. 4. Неизвестный художник. Ваза с цветами и колосьями на фоне пейзажа, слева – сидящая женщина с бубном. Холст, масло, 49х95, середина XVIII века. Инв. ЭРЖ–1987, Государственный Русский музей. Фото из книги: Натюрморт. Метаморфозы: Диалог классики и современности. М.: Государственная Третьяковская галерея. 2012.

Литература

1. Андросов 1996 – Андросов С.О. Петр I и Голландия – Peter the Great & Holland: Русско-голландские художественные и научные связи. Спб., 1996.

2. Арнаутова 2015 – Арнаутова Е.М. История оранжерейных коллекций Ботанического сада Петра Великого. Hortus Botanicus, 2015.

3. Болотина 1989 – Болотина И. С. Проблемы русского и советского натюрморта: Изображение вещи в живописи XVIII-XX вв.: Исслед. и ст. / Вступ. ст. Д. В. Сарабьянова. М., 1989.

4. Вилинбахов 1993 – Вилинбахов Г.В. Екатерина Великая: русская культура второй половины XVIII века. Спб., 1993. 

5. Ёлкина 2017 –  Ёлкина А.С. Художница императрица Мария Федоровна. М., 2017.

6. Звездина 1997 – Звездина Ю.Н. Эмблематика в мире старинного натюрморта. М., 1997.

7. Копанева 2012 – Копанева Н.П. Мария Сибилла Мериан. Рисованная природа / Российская акад. наук, Арх. РАН, Санкт-Петербургский фил. Арх РАН, Ин-т истории естествознания и техники РАН; [подгот.: А. Г. Толстиков и др.]. М., 2012.

8. Пчелов 2016 – Пчелов Е.В. Попугаи в европейской эмблематике и на Руси. / под ред. Махова А.Е. Эмблематика и эмблематичность в западноевропейской и русской культуре. М., 2016.  с. 97-113.

9. Lee 1967 – Lee R. W. Ut pictura poesis: The Humanistic Theory of Painting. NY., 1967.

References

1. Androsov, (1996), “Pyotr I i Gollandia: russko-gollandskiye hudojestvenniye svyazi”, [Peter the Great and Holland: Russian and Dutch artistic relationship], Saint-Petersburg, Russia.

2. Arnautova, (2015), “Istoriya oranjereynih kollectiy botanicheskogo sada Petra Velikogo. Hortus Botanicus”, [The history of the orangery collections in Peter the Great`s botanical garden. Hortus Botanicus], Russia.

3. Bolotina, (1989), “Problemiy russkogo i sovetskogo naturmorta: Izobrazheniye vechi v zhivopisi 18-20 vekah”, [The problems of Russian and Soviet still life: the image of object in the 18-20th century painting], Moscow, Russia.

4. Vilinbahov, (1993), “Ekaterina Velikaya: russkaya kultura vtoroy poloviniy 18 veka”, [Katherine the Great: Russian culture of the second part of the 18th century], Saint-Petersburg, Russia.

5. Yolkina, (2015), “Khudozhnitsa imperatritsa Mariya Fyodorovna”, [The artist, empress Maria Fyodorovna], Moscow, Russia.

6. Zvezdina, (1997), “Emblematika v mire starinnogo naturmorta”, [Emblems in the world of antient still life], Moscow, Russia.

7. Kopanerva, (2012), “Marya Sibilla Merian: risovannaya priroda”, [Maria Sibilla Merian: drawn nature], Moscow, Russia.

8. Pchyolov, (2016), “Popugayi v evropeyskoy emblematike I na Rusi”, [The parrots’ symbolism in European emblems and in Russia], Moscow, Russia.

9.  Lee, (1967), [Ut pictura poesis: The Humanistic Theory of Painting], NY. US.

[1] Первый каталог галереи Эрмитажа. Спб.: Издательсво Государственного Эрмитажа, 2018.

[2] Cats J. Moral Emblems with Aphorisms, Adages and Proverbs of All Ages and Nations. L.: Longman, Green, Longman and Roberts, 1862.

Camerarius J. Symbola et Emblematа: Cent. Quatuor, 1668.

Otto van Veen.  Amoris divini emblemata, 1556-1629 (1615). Antverpiae: Ex officina Plantiniana, Balthasaris Moreti, 1660.

[3] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705.

[4] Ibid. P. 64-65. Эмблема № 188.

P.100-101. Эмблема № 300.

[5] Ibid. P. 18-19. Эмблема № 52.

P. 111-112. Эмблема №335.

P. 146-147. Эмблема № 436.

[6] Государственная Третьяковская галерея. Каталог собрания. Живопись XVIII века. М. 2015, С. 53.

[7] Там же. С.54.

[8] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P. 36-37. Эмблема № 106.

[9] Ibid. P. 122-123. Эмблема № 365.

[10] Taylor P. Dutch flower painting, 1600-1720. Yale University Press, 1995. P. 43

[11] Ис. 40: 6-8.

[12] The Leiden Collection. Young Woman in a Niche with a Parrot and Cage by Gerrit Dou. [Электронный ресурс]. URL: https://www.theleidencollection.com/artwork/a-young-woman-in-a-niche-with-a-parrot-and-cage-2/

[13] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P.260. Эмблема №776.

[14] См., например, Давид Тенирс Младший. Обезьяны в кухне.  1645. Холст, масло. 36х50. ГЭ. Инв. ГЭ-568

[15] Клара Петерс. Фруктовый натюрморт с дятлами, попугаями и обезьянкой, грызущей орехи.47.6 x 65.5. Хост, масло, Частное собрание.

[16] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P. 186-187. Эмблема № 557.

[17] Ibid. P. 218-219. Эмблема № 651.

[18] Ibid. P.258. Эмблема № 771.

[19] Iconologia di Cesare Ripa Perugino Cav.re  de S.ti Mautitio, E Lazzaro. 1613. P. 232.

[20] Ibid. P.669.

[21] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P. 210-211. Эмблема № 625.

[22] Ibid. P. 204-205. Эмблема № 608.

[23] Ibid. P. 182-183. Эмблема № 546.

[24] Ян ван Хейсум. Цветы. 1722. 79x60.  Холст, масло. ГЭ-1051. ГЭ, Санкт-Петербург.

[25] Ян Давидс де Хеем. Цветы в вазе. Между 1606-1684. 87,5x67,5.  Холст, масло. ГЭ, Санкт-Петербург. ГЭ-1113.

[26] Йоханнес Ханнот. «Натюрморт с тюльпанами, розами и другими цветами в стеклянной вазе с вишнями и часами». 1633-1684. Дерево, масло. 60.4  × 44.7. Частное собрание.

[27] Otto van Veen.  Amoris divini emblemata, 1556-1629 (1615). Antverpiae: Ex officina Plantiniana, Balthasaris Moreti, 1660. P. 74-75.

[28] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P. 28-29. Эмблема № 81.

[29] Ibid. P. 122-123. Эмблема № 361.

[30] Ibid. P. 40-41. Эмблема № 116.

[31] Ibid. P. 72-73. Эмблема № 216.

[32] Tessing J. Symbola et Emblemata. Amstelaedami : Apud Henricum Wetstenium, 1705. P. 140-141. Эмблема № 417.

[33] В. М. Ильин. Цветы и фрукты. 1801. Бумага, гуашь. 37.6 х 50.5. Инвентарный номер: Р-5689. ГРМ, Санкт-Петербург.

[34] Йоханнес Босхарт. Корзинка с цветами. Медь, масло. 34 x 45. Лувр, Париж.

Амброзиус Босхарт. Цветы. 1614. Медь, масло. 30.5 х 38.9. Центр Гетти. США.

Поделиться:

Авторы статьи

Информация об авторе

Татьяна А. Захарова, магистр программы «История художественной культуры и рынок искусства» Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Москва, Россия, 105066, Москва, ул. Старая Басманная, 21/4 с1; tazakharova@edu.hse.ru

Author Info

Tatiana A. Zakharova, master of Program “The History of Artistic Culture and the Art Market”, National Research University “High School of Economics”, Moscow, Russia, 105066, Moscow, Staraya Basmannaya Street, 21/4 s1; tazakharova@edu.hse.ru